умственный застой
тёплое розовое нечто
На вокзале Владивостока адмиралы обозрели громадную рекламу папиросной фабрики "Дарлинг". Джентльмен с красоткой выпускали клубы дыма, а внизу были стихи: "С тех пор как "Дарлинг" я курю, тебя безумно я люблю. 10 штук - 20 коп.".

- И д и о т ы, - точно реагировали адмиралы.

В. Пикуль, "Крейсера"


Мне было четыре года, и я хорошо помню этот случай. Я знал, что меня одели неправильно. Но я молчал. Я не хотел переодеваться. Да и сейчас не хочу.
Я помню множество таких историй. С детства я готов терпеть все, что угодно, лишь бы избежать ненужных хлопот...
Когда-то я довольно много пил. И, соответственно, болтался где попало. Из-за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне протрезветь - и общительности как не бывало.
При этом я не могу жить один. Я не помню, где лежат счета за электричество. Не умею гладить и стирать. А главное - мало зарабатываю.
Я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то...


Второй раз мне довелось быть актером года четыре назад. Я служил тогда в республиканской партийной газете и был назначен Дедом-Морозом. Мне обещали за это три дня выходных и пятнадцать рублей.
Редакция устраивала новогоднюю елку для подшефного интерната. И опять я был самым высоким. Мне наклеили бороду, выдали шапку, тулуп и корзину с подарками. А затем выпустили на сцену.
Тулуп был узок. От шапки пахло рыбой. Бороду я чуть не сжег, пытаясь закурить.
Я дождался тишины и сказал:
— Здравствуйте, дорогие ребята! Вы меня узнаете?
— Ленин! Ленин! — крикнули из первых рядов.
Тут я засмеялся, и у меня отклеилась борода...

"чемодан", Довлатов


- А что это там такое, круглое и черное? - спросил Артур.
- Где?
- Вон там, - ткнул пальцем Артур.
- Значит так, Редж и я тебя подержим, а ты...
- Меня? Но я боюсь высоты!
- Я думал, ты умеешь превращаться в летучую мышь.
- Могу, но только в очень боязливую!
- Хватит причитать. Одну ногу сюда, руки - сюда, теперь ставь вторую ногу на плечо Реджа...
- Только не провались, - предупредил Редж.
- Мне это совсем не нравится! - простонал Артур, возносясь все выше к потолку.
На мгновение Дорин перестала пожирать свирепым взглядом подкрадывающиеся тележки.
- Артур! Ноблеезе облиге!
- Это что, - прошептал Редж, - какой-то вампирский шифр?
- Это означает что-то вроде: граф должен делать то, что должен делать граф, - пояснил Сдумс.
- Граф! - прорычал опасно раскачивающийся Артур. - Не нужно было мне слушать этого адвоката! Я должен был догадаться, что ничего хорошего в длинном коричневом конверте прислать не могут! Кроме того, мне до этой штуковины все равно не дотянуться.
- А если подпрыгнуть? - язвительно спросил Сдумс.
- Чтоб ты сдох, - парировал Артур.
- Я - уже.
- Вот поэтому я и не буду прыгать.
- Тогда лети. Превратись в летучую мышь и лети.
- Я не успею набрать скорость!
- Можно метнуть его, - подсказала Людмилла. - Знаете, как бумажный дротик...
- Даже думать забудьте! Я вам граф или кто?!
- Кажется, ты только что не хотел им быть, - мягко заметил Сдумс.
- Это было на земле, а если меня собираются бросать как «летающую тарелку»...
- Артур! Делай, что велит господин Сдумс!
- Не понимаю, почему я...
- Артур!
Артур даже в виде летучей мыши был удивительно тяжелым. Сдумс взял его за уши - граф обречено повис потерявшим форму шаром для игры в кегли - и прицелился.
- Не забудь, я принадлежу к вымирающим видам, - пропищал граф, когда Сдумс широко размахнулся.
Бросок оказался точным. Артур подлетел к диску на потолке и вцепился в него когтями.
- Можешь сдвинуть?
- Нет!
- Тогда держись за него и превращайся обратно.
- Ни за что!
- Мы тебя поймаем.
- Нет, я сказал!
- Артур! - завопила Дорин, тыкая в наступающую тележку своей импровизированной дубинкой.
- Ну хорошо...
У потолка возник Артур Подмигинс, и через мгновение черная толстая фигура, прижимая к груди диск, рухнула прямо на Сдумса и Реджа.

"мрачный жнец"


Коэн тем временем разглядывал разношерстное собрание придворных. Когда целых девяносто лет сражаешься с мужчинами, женщинами, троллями, гномами, великанами и всякими зелеными многоногими тварями (а однажды – с громадным разъяренным раком), то волей-неволей научишься читать по лицам.

– А? – Коэн оторвался от своих наблюдений. – О-о! Угу. Вполне подойдет. Большие куски. Послушай, господин Сборщик Налогов... что эти люди делают во дворце?

– А что бы вы хотели, чтобы они тут делали?

– Ничего. Имел я их всех.

– Прошу прощения, мой господин? Он их [сложная пиктограмма], – перевел Профессор Спасли.

Вид у свежеиспеченного лорда-камергера стал слегка опешивший.

– Вы?.. Всех сразу?.. Здесь?

– Это фигуральное выражение, юноша. Таким образом император дает понять, что желает чтобы все быстро покинули помещение.

Придворные заторопились прочь. Внятная пиктограмма стоит тысячи слов.


Шесть Благожелательных Ветров пребывал под большим впечатлением, хотя и старался не показывать этого. На ногах устояли только семеро ниндзей, и сейчас Коэн фехтовал с одним из них, одновременно другой рукой скручивая мокрутку.
Профессор Спасли видел, как в глазах толстяка-сборщика налогов медленно проступает оно.
С ним произошло то же самое.
Коэн врывался в жизнь людей, как бродячий астероид в Солнечную систему. И вас непреодолимо тянуло к нему просто потому, что вы знали: второй такой встречи не будет.
Взять, примеру, его самого, Профессора Спасли. Он мирно охотился за ископаемыми (дело происходило во время школьных каникул), когда наткнулся на лагерь данных конкретных ископаемых, просыпаемых Ордой. Кстати, повели они себя довольно дружелюбно потому что у него не было ни оружия, ни денег. А в Орду его приняли потому, что он знал вещи, им неведомые. Да, так оно все и случилось.
Решение он принял на месте, не раздумывая. Наверное, в тот день что-то такое витало в воздухе. Внезапно перед ним развернулась вся его прошлая жизнь. Он посмотрел на нее... и не обнаружил ни одного яркого, запоминающегося дня. И вдруг до него дошло: либо он вступает в Орду либо возвращается в школу, где его в недалеким уже будущем ждут вялое рукопожатие, жидкие аплодисменты и жалкая пенсия.
Но основная причина, разумеется, заключалась в Коэне. Наверное, именно это люди называют харизмой. Козлова харизма перебивала даже исходящий от него стойкий запах козла, только что обожравшегося переперченной спаржи. Коэн и вел себя как настоящий козел. Людям он хамил. Разговаривая с чужеземцами, использовал некоторые определения, которые Профессор Спасли считал совершенно оскорбительными. Он дог безнаказанно выкрикивать такое, за что любому другому человеку сразу и задаром перерезали бы глотку с помощью самого разнообразного этнического оружия, – а ему все это сходило с рук. Отчасти потому, что чувствовалось: на самом деле в словах его никакой злобы. Нет, но главным образом потому, что он был, как бы это сказать... короче, Коэн представлял собой ходячую природную стихию.
Коэнова харизма работала на всех без исключения. С троллями (разумеется, в те минуты, когда не дрался с ними) Коэн ладил гораздо лучше, чем те люди, которые искренне считают, что тролли имеют равные со всеми права. Даже воины Орды, все до единого жадные до поножовщины и падкие до кровопролития личности, подпадали под волшебное действие Коэновой харизмы.
Немного пожив бок о бок с героями-варварами, Профессор Спасли увидел также и то, как бесцельна их жизнь. И однажды ночью он завел разговор о колоссальных возможностях, скрывающихся в ариентированной стране по имени Агатовая империя...
В общем, в глазах Шести Благожелательных Петров загорелся знакомый свет.
– Слушай, а у вас бухгалтер есть? – вдруг спросил он.

"интересные времена"

Терри Пратчетт


Мой друг страстно увлекался музыкой; он был не только очень способный исполнитель, но и незаурядный композитор. Весь вечер просидел он в кресле, вполне счастливый, слегка двигая длинными тонкими пальцами в такт музыке: его мягко улыбающееся лицо, его влажные, затуманенные глаза ничем не напоминали о Холмсе-ищейке, о -безжалостном хитроумном Холмсе, преследователе бандитов. Его удивительный характер слагался из двух начал. Мне часто приходило в голову, что его потрясающая своей точностью проницательность родилась в борьбе с поэтической задумчивостью, составлявшей основную черту этого человека. Он постоянно переходил от полнейшей расслабленности к необычайной энергии. Мне хорошо было известно, с каким бездумным спокойствием отдавался он по вечерам своим импровизациям и нотам. Но внезапно охотничья страсть охватывала его, свойственная ему блистательная сила мышления возрастала до степени интуиции, и люди, незнакомые с его методом, начинали думать, что перед ними не человек, а какое-то сверхъестественное существо. Наблюдая за ним в Сент-Джемс-холле и видя, с какой полнотой душа его отдается музыке, я чувствовал, что тем, за кем он охотится, будет плохо.

А. К. Дойл, "Союз рыжих"


"Это было во время войн католиков с гугенотами. Видя, что католики истребляют гугенотов, а гугеноты истребляют католиков, и все это во имя веры, отец мой изобрел для себя веру смешанную, позволявшую ему быть то католиком, то гугенотом. Вот он и прогуливался обычно с пищалью на плече за живыми изгородями, окаймлявшими дороги, и, когда замечал одиноко бредущего католика, протестантская вера сейчас же одерживала верх в его душе. Он наводил на путника пищаль, а потом, когда тот оказывался в десяти шагах, заводил с ним беседу, в итоге который путник всегда почти отдавал свой кошелек, чтобы спасти жизнь. Само собой разумеется, что, когда отец встречал гугенота, его сейчас же охватывала такая пылкая любовь к католической церкви, что он просто не понимал, как это четверть часа назад у него могли возникнуть сомнения в превосходстве нашей святой религии. Надо вам сказать, что я, сударь, католик, ибо отец, верный своим правилам, моего старшего брата сделал гугенотом."

Дюма "Три мушкетера", глава 25



- Эх, Анна Сергеевна, станемте говорить правду. Со мной кончено. Попал под колесо. И выходит, что нечего было думать о будущем. Старая штука смерть, а каждому внове. До сих пор не трушу... а там придет беспамятство и фюить! Ну, что ж мне вам сказать... я любил вас! Это и прежде не имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь - форма, а моя собственная уже разлагается. Скажу лучше, что - какая вы славная! И теперь вот вы стоите, такая красивая...

Анна Сергеевна невольно содрогнулась.

- Ничего, не тревожьтесь... сядьте там... Не подходите ко мне: ведь моя болезнь заразительная.

Анна Сергеевна быстро перешла комнату и села на кресло возле дивана, на котором лежал Базаров.

- Великодушная! - шепнул он. - Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая... в этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь я гигант! А теперь вся задача гиганта - как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет... Все равно: вилять хвостом не стану. <...>

Базаров положил руку на лоб.

Анна Сергеевна наклонилась к нему.

- Евгений Васильич, я здесь...

Он разом принял руку и приподнялся.

- Прощайте, - проговорил он с внезапной силой, и глаза его блеснули последним блеском. - Прощайте... Послушайте... ведь я вас не поцеловал тогда... Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет...

Анна Сергеевна приложилась губами к его лбу.

- И довольно! - промолвил он и опустился на подушку. - Теперь... темнота...

(с) Тургенев "Отцы и дети", глава двадцать семь



- Как хотите, - продолжала она, - а мне все-таки что-то говорит, что мы сошлись недаром, что мы будем хорошими друзьями. Я уверена, что ваша эта, как бы сказать, ваша напряженность, сдержанность исчезнет наконец?

- А вы заметили во мне сдержанность... как вы еще выразились... напряженность?

- Да.

Базаров встал и подошел к окну.

- И вы желали бы знать причину этой сдержанности, вы желали бы знать, что во мне происходит?

- Да, - повторила Одинцова с каким-то, ей еще непонятным, испугом.

- И вы не рассердитесь?

- Нет.

- Нет? - Базаров стоял к ней спиною. - Так знайте же, что я люблю вас, глупо, безумно... Вот чего вы добились.

Одинцова протянула вперед обе руки, а Базаров уперся лбом в стекло окна. Он задыхался; все тело его видимо трепетало. Но это было не трепетание юношеской робости, не сладкий ужас первого признания овладел им: это страсть в нем билась, сильная и тяжелая - страсть, похожая на злобу и, быть может, сродни ей... Одинцовой стало и страшно и жалко его.

- Евгений Васильич, - проговорила она, и невольная нежность зазвенела в ее голосе.

Он быстро обернулся, бросил на нее пожирающий взор - и, схватив ее обе руки, внезапно привлек ее к себе на грудь.

Она не тотчас освободилась из его объятий; но мгновенье спустя она уже стояла далеко в углу и глядела оттуда на Базарова. Он рванулся к ней...

- Вы меня не поняли, - прошептала она с торопливым испугом. Казалось, шагни он еще раз, она бы вскрикнула... Базаров закусил губы и вышел.

(с)Тургенев "Отцы и дети", глава восемнадцать
запись создана: 13.12.2011 в 13:50